Meediakaja

Meediakaja RSS

"Младен Киселов: каждый творит в одиночестве"

02.03.2010
Stolitsa
Борис Тух

Культура. Младен Киселов: каждый творит в одиночестве

Первая же постановка Младена Киселова в Эстонии, «Кто боится Вирджинии Вульф?» в Линнатеатре, убедила: у нас появился великолепный режиссер.
Борис Тух

Послужной список 66-летнего болгарина, умницы и интеллектуала, убеждает в этом. Киселов окончил в 1968 г. ГИТИС, его Мастером был великий Анатолий Эфрос. Вернувшись в Болгарию, работал в ряде театров, в том числе в Национальном, снимал фильмы, преподавал. В 1981 году впервые был приглашен в США, в 1984 г. поставил во МХАТе пьесу Йордана Радичкова «Попытка полета». С 1992 по 2008 год преподавал в старейшем амери канском театральном учебном центре – школе сценического искусства Питтбургского университета «Карнеги Меллон». Поставил в США, Канаде и России целый ряд спектаклей, ,лауреат различных театральных премий Болгарии, США, России, Чехии.

В Эстонию переехал по семейным обстоятельствам. До недавнего времени делил себя между Эстонией и США, преподавая у нас в Школе театрального искусства Эстонской музыкальной академии, а в Америке – в Карнеги Меллон. Разговор этот состоялся как раз перед его отлетом в Питтсбург. С марта этого года принадлежит Эстонии целиком. Душой и телом. В начале марта приступит к постановке спектакля в «Ванемуйне».

Возвращение

Младен, вы ведь бывали в Эстонии и прежде?

В 1960-е годы. И возвращение в новую Эстонию для меня - не только воспоминания о прошлом, о студенческой дружбе с Инго Норметом, но и воспоминания о русской культуре, которая здесь все же существует. Хотя отношение к ней двойственное. Поработав со студентами Школы театрального искусства при Музыкальной академии, я это очень четко ощутил. Там обучение повернуто лицом к Лондону.

Что не так уж хорошо…

Именно это я им и сказал! Я столько работал в США, это дальше от нас, чем Англия, но американское театральное искусство сохраняет генетическую связь с русской театральной школой. Там основное – то, что дал им Михаил Чехов. Меня американцы пригласили преподавать буквально на следующий день после знакомства, когда узнали, что я работал во МХАТе. Это было абсолютно невероятно для меня, но это так! И в иммиграционную службу мои наниматели из «Карнеги Мелон», когда делали для меня грин карт, принесли множество ксерокопий статей про МХАТ, про систему Станиславского и про Михаила Чехова. Ведь чиновники не обязаны это знать, а мои работодатели знали все. Потом когда мы совместно с Школой-студией МХАТ составили для них программу обучения на степень магистра, это для них было как подарок небес!

И меня огорчает, что во всей Восточной Европе после падения коммунизма вместе с грязной водой, как говорят у нас в Болгарии, выплескивают и ребенка.

В Болгарии тоже так говорят? Ведь это русская поговорка.

Видите: даже поговорки у тоже общие!

В школах исключается из программы русский язык. И это огромная беда. Ведь режут-то по живому! Отсекают такую часть культуры, отсутствие которой потом не возместишь. И я с грустью смотрю на поколение, лишенное этой подпитки.

Здесь ведь многое зависит от преподавателя!

Конечно. И поэтому мы сделали чеховский семестр. Весь семестр занимались только Чеховым. Отрывки из «Дяди Вани», первый и четвертый акты «Чайки». Раньше никогда подобного не было!

Вы учились в ГИТИСе у Анатолия Эфроса вместе с Инго Норметом, который много лет был руководителем «Школы Пансо». Получалось, что вы – одной крови, как сказано в «Маугли»?

Тогда,во всяком случае, были. Инго имел большие знакомства в русских художественных кругах; мы с ним побывали на даче Пастернака, в Переделкино, он ввел меня в ту среду. А сейчас… Почему-то 4 тома Эфроса, великолепный свод режиссерских раздумий, опыта, подсказок коллегам, на эстонский не переведены. Трехтомник его супруги Натальи Крымовой переведен, а Эфрос – нет. Я предлагал: организуем перевод, возьмем на это средства у «Культууркапитала»…Для молодых режиссеров – это настоящий клад. В Америке я вел летнюю школу по режиссуре – по Стрелеру и по Эфросу. Один преподаватель Мичиганского университета со своими студентами перевел Эфроса на английский. Я помогал ему в том, что касается чисто театральной терминологии.

Эфрос говорил, что он взялся за эти записки потому, что не всегда мог добиться того, к чему стремился. И он «ставил» на бумаге то, чего не удалось сделать на сцене. Чтобы лучше понять путь, которым шел.

Вот тебе 25 долларов – и ни в чем себе не отказывай!

Как вы оказались в Америке?

О, это любопытная история. В 79 г. я поставил в Национальном театре в Софии пьесу Иордана Радичкова «Попытка полета». Радичков – его уже нет с нами, царствие ему небесное! –был замечательным драматургом. А тогда у нас был сезон театра наций; приезжали делегации из многих стран. На американцев спектакль произвел сильное впечатление. И Ллойд Ричардс, который был в их делегации центральной фигурой; - яркая личность, тогда он руководил Йельским репертуарным театром и школой и одновременно – театром Юджина О’ Нила, где готовили молодых драматургов - , пригласил меня поставить спектакль в его театре и преподавать в течение семестра в театральной школе Йельского университета.

Два года шла переписка. Существовал «железный занавес», напрямую вести переговоры я не имел права, все шло через министерство культуры, мы были его собственностью, как при рабовладельческом строе, и 90% гонорара отбирало государство. Помню, когда я уезжал, мне выдали на расходы 25 долларов. На всё про всё. Но так или иначе, я приехал туда и поставил спектакль. Работал на русском языке, с переводчиком – парнем из русской эмигрантской семьи, которая еще не забыла родной язык.

На следующий год меня снова пригласили, я поставил «Бесплодные усилия любви» Шекспира.

Олег Ефремов, который тогда был художественным руководителем МХАТа, узнав об этом, приехал в Софию, встретился со мной и с Радичковым, сказал, что прочел пьесу, и она ему чрезвычайно нравится. «Ты великий писатель!», - сказал он Иордану, а меня пригласил ставить «Попытку полета» во МХАТе. Это было в 84-м, а в 86-м я снова получил предложение работать в США, на этот раз в Луисвилле. Там я поставил «Трамвай «Желание». И началась работа с этим театром, так что Луисвилль стал одним из любимых моих мест работы.

В США я недавно делал пьесу Вацлава Гавела «Меморандум»… У него есть чувство притчи. Он как будто рассказывает об обычной канцелярии – но во всех этих лабиринтах коридоров и таинственном каком-то шевелении за закрытыми дверьми кабинетов возникает нечто кафкианское. И, может быть, булгаковское. А ведь он сочинял эту пьесу будучи не только за железным занавесом, но и за элементарными железными решетками. В тюрьме. Не видел постановок пьес Пинтера и прочих ребят этой волны. Хотя, может быть, что-то слышал о них. Это была очень интересная связь через стены, железные ворота и т.д. – у него чувствуется поэтическое измерение.

А в Largo Desolato он одновременно иронизирует и над тупой государственной машиной и над упертым диссидентством… Словно видит, во что превратятся эти»борцы за свободу», если дать им власть.

Он безусловно это знал. И поэтому бархатная революция в Чехословакии прошла куда более спокойно и достойно, чем антикоммунистические революции в других странах. Гавел сказал тогда: «Я не допущу, чтобы стукачи вчерашние и стукачи сегодняшние столкнулись между собой! Это будет страшно для моей страны!» Он выходит из тюрьмы и говорит:»Моя страна не допустит гражданской войны». Сумел собрать вокруг себе интеллигентную часть нации и внушить, что есть нечтоболее важное, чем партийные дрязги! Не знаю, где еще в Восточной Европе это удалось сделать. У нас в Болгарии эти партии просто вцепились друг другу в глотки.

Старая любовь не ржавеет

А теперь о личном. В Эстонии вы потому, что вашей женой стала Энекен Прикс, ответственный секретарь трех творческих союзов, входящих в систему Театрального союза Эстонии. Любви все возрасты покорны?

Я бы сказал иначе. Старая любовь не ржавеет. С Энекен мы познакомились в Москве в 66-м году. Она тогда училась на актрису в Щукинском училище. И вот сорок лет спустя мы встретились опять, и оказалось, что мы такие же, какими были. Оба прошли через всевозможные жизненные сложности. И наше чувство сохранилось по-прежнему живым и волнительным. И мы решили дать ему шанс возродиться.

Я попрежнему восхищаюсь красотой, умом и удивительным душевным теплом Энекен, но теперь я знаю еще, сколько в ней созидательной энергии! Она цементирует творческие союзы, работает на их выживание. Я сильно впечатлен ее жизнью, ее невероятным чувством любви и понимания. Через нее для меня Эстония сделалась очень интересной страной.

И, конечно, я помню, как преклонялись перед Прибалтикой Анатолий Эфрос и Наташа Крымова.. Я помню, как Эфрос, возвращаясь из Таллинна, с пансовского «Гамлета», восхищался идеей дать роль принца актеру в летах – это было абсолютно новой идеей: интеллект как оружие в борьбе за человечность. Наташа Крымова тоже была настроена на балтийскую волну. И я впитал в себя связь с этой маленькой землей, где всегда появлялись очень талантливые люди – наверно потому, что они знали что-то про человеческое достоинство… Это наверно идет от того, что интеллигенция – настоящая интеллигенция – здесь сдержанно и с достоинство несет свой крест. Благодаря ей народ выжил, сохранил себя… хотя теперь интеллигенции приходится трудно. Я очень хорошо понимаю это, ведь я сам из страны, которая 500 лет занималась тем, чтобы выжить под властью ислама. И не предать себя, свою веру, свою мудрость. Чувство, что у тебя есть нечто, что ты не сдаешь. Это вопрос веры. Правда, это делает людей индивидуалистами и интравертами. Но для искусства это, наверно, не так уж плохо… В конце концов, каждый творит в одиночестве.

Может быть, благодаря интравертности в Эстонии так прижился психологический театр. Ну и конечно воздействие России, русского искусства. Встречаясь с актерами разных поколений, я убеждаюсь, что чувство правды очень развито у них и схраняется, даже если ты предложишь им очень острый рисунок. Потому что в их собственной крови есть влияние очень сильных актеров, которые были актерами веры. Актерство, построенное на вере, делает человека личностью. Верующий человек отличается от неверующего. Я имею в виду не столько религию, сколько веру в то, что ты делаешь на сцене. Для Станиславского самой уничтожающей оценкой было: НЕ ВЕРЮ! Форма не имеет значения. Имеет значение вера зрителя в то, что это возможно. И говорят, что в своих высших моментах творчества Мейерхольд был способен убедить зрителя в возможности совершенно неправдоподобных вещей. И возникало фантастическое зрелище.

Во многих спектаклях сегодня я вижу: режиссеры начинают выстаивать форму, не осмыслив того, что они хотят сказать. В искусстве есть что? и как? – и в работах молодых режиссеров видна одержимость театром, но они сразуже стараются ответить на вопрос: как? Ты можешь заниматься этим до бесконечности, но если стадия что? пропущена, ничего не получится. Ведь прежде, чем сказать что-то, ты сначала обдумываешь, что хочешь сказать, а уж потом – в какой форме скажешь. Мне кажется, поэзия на этом и строится. У меня есть что-то выразить, и я начинаю искать ритм и размер высказывания.

Иди и красиво провались!

Как вам ваши студенты в Таллинне?

Многие – интеллигентные ребята, думающие. Не хватает им – если сравнивать с американцами - смелости. У американцев в каждом новом семесте идет поступательное увеличение объема, и к концу четвертого года обучения они способны поставить полнометражный спектакль. И обучение сделано так, что студенты время от времени не могут не проваливаться. У нас не так. У наших студентов существует боязнь провала. Они трепещут, трясутся от того, что ожидают неудачи. И не понимают, что мы учимся только на своих ошибках.

То есть, несмотря на то, что это поколение с детства сидит, уткнувшись в компьютер,они еще не поняли, что GAME OVER означает не конец света, а приглашение сделать еще одну попытку?

Точно! А американец с самого начала это знает. И проиграв, тут же концентрируется и стремится взять реванш. Потом это помогает в профессии. Ты готов встретить людей, которые будут тебя испытывать, и не трепещешь перед ними. Поражение – не трагедия, а ревизия твоих ошибок. Ты должен встать, прокрутить в голове свои действия, и исправить просчеты. А где это делать,как не в школе? И играть надо честно – только так ты заставишь поверить в себя. Почему американский баскетбол и хоккей так интересно смотреть? Потому чтоборьба идет до последних секунд, и исход ее очень часто непредсказуем.

У Эйзенхауэра есть прекрасная фраза: «Пессимизм никогда не выигрывал ни одну войну!». У эстонских студентов я время от времени замечаю падение тонуса и мировую скорбь в душе. У американцев ты этого не увидишь! Ах, не получается? Мне надо понять, отчего не получилось, и в следующий раз сделать правильно!

Американскуюшколу можно сравнить с лагерем новобранцев, только тем самым зверюгой-сержантом, который заботится о том, чтобы салагам служба медом не казалась, должен быть сам студент. Мы на них не давим. Мы только говорим им: «Вперед, парень! Иди – и классно провались, чтобы грохот был слышен повсюду!»

Каждый человек, который занимается творчеством, понимает, что его естественное состояние – поиск. А поиск всегда чреват тем, что в твоей лаборатории какие-то химикаты сработают не так, как надо, и разнесут твои колбы. Но ты же не бросаешь работу. Ты снова приходишь в лабораторию и говоришь: »А ну-ка, ребята, начнем с начала»…