Meediakaja

Meediakaja RSS

" Культура. Обыватель в омуте толерантности"

05.12.2010
Den Za Dnjom
Борис Тух

Когда пьеса Макса Фриша «Бидерман и поджигатели» еще только пробивала дорогу на сцену, автора донимали вопросами: «Кто они, эти поджигатели, свившие гнездо на чердаке добропорядочного буржуазного дома? Коммунисты? Национал-социалисты?» Раздраженный писатель отвечал: «Отстаньте от меня, тут нет никакой политики! Они пироманы. Если хотите – демоны...»

Прошло более 60 лет, коммунизм и национал-социализм сегодня не актуальны, но пьесе рано выходить на пенсию. Притчи пишутся не на злобу дня, а на вырост; кажущаяся неопределенность позволяет подставлять под метафорические Икс и Игрек любые современные значения. Так и прочел пьесу Фриша молодой режиссер Кристьян Юкскюла, поставивший ее на самой экзотической площадке Таллиннского городского театра – Конной мельнице.

Известно: всё остромодное устаревает намного быстрее, чем консервативное. Пьеса «Бидерман и поджигатели» существует в разных вариантах. Есть длинный, в брехтовской манере (Фриш тогда находился под влиянием эстетики Брехта, но не его мировоззрения), с хором пожарных и эпилогом на том свете. И есть минималистский, для радио, с фигурой Автора, разъясняющего публике, что за птица этот благополучный г-н Бидерман. Благополучный настолько, что после любой катастрофы или стихийного бедствия мы непременно найдем его в списке выживших.

Юкскюла выбрал второй вариант. Круглая игровая площадка Конной мельницы вместила и стол, за которым – при свете старомодной лампы с зеленым абажуром – работает Автор, в исполнении Вейко Тубина, слегка смахивающий на самого Фриша, и обставленное безвкусной, но такой ностальгически уютной мебелью в стиле бидермайер жилье главного персонажа (сценография Айме Унт).

Театр, взяв эту поучительную пьесу без поучения (так определил ее жанр сам драматург), меньше всего склонен поучать. Ему интереснее изучать персонажей, которые выписаны довольно прямолинейно (Фриш не стремился к психологизму), но кое-какие предпосылки для того, чтобы сделать их живыми и объемными, в пьесе есть – и труппа Городского театра просто не может не вгрызаться в эти характеры, копать как можно глубже, чтобы персонажи получились жизненно узнаваемыми и убедительными.

Прежде всего это относится к самому господину Готтлибу Бидерману.
«Да, я люблю пролетариат!»

Арго Аадли играет человека, привыкшего жить с удобствами, в привычной обстановке, когда ничто тебя не беспокоит: в мире, который Бидерман устроил вокруг себя, он как в теплой домашней куртке – или в привычном кресле. Его телу хорошо, хорошо и душе; есть, конечно, отдельные досадные моменты: Бидерман лысеет, а фабриканту, производящему средства от облысения, это не к лицу во всех смыслах, но ведь в жизни нет совершенства, а к мелким неприятностям можно притерпеться – хотя бы потому, что они не крупные. Грим и парик у Бидермана почти клоунские, но сам к себе он относится серьезно и уважительно. Как говорил герой пьесы Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске»: «Смешной – тот, у кого денег нет. А если деньги есть, он уже не смешной, а серьезный».

Дышит традиционным буржуазным уютом и образ домоправительницы Анны (Хелене Ваннари). Пожилая дама чувствует себя скорее членом семьи, чем прислугой, и не скрывает, если что-то в поведении хозяев ей кажется непонятным или просто не нравится. Супруге Бидермана Бабетте (Пирет Калда) повезло меньше – если Аадли тонко и умно балансирует между гротеском и психологической правдой образа, а Ваннари и балансировать не надо, ее Анна очень жизненная и естественная, то Пирет Калда слишком уж сгущает гротесковые краски, играя элегантную дуру, которой кажется, будто в ней есть гламурность и светский лоск.

И в это благополучное семейство, как нож в масло, входят двое поджигателей – дремучий хам, бывший цирковой борец Шмиц (Аллан Ноорметс), и лощеный хам, бывший ресторанный кельнер Айзенринг (Райн Симмуль). Шмиц простоват и застенчив, он лепит образ человека из народа, играя на чувстве вины Бидермана (откуда оно – об этом позже); в Айзенринге ощущается двойное дно, ему нравится играть с Бидерманом, как сытому коту с упитанной мышью, съедение которой можно отложить на черный день.

Шмиц притворяется бедняком, и Бидерман, движимый чувством вины, из кожи вон лезет, чтобы облагодетельствовать бывшего борца и его приятеля. Уморительно смешна сцена званого ужина, устроенного Бидерманом для поджигателей. Хозяин стремится организовать все как можно проще, без белоснежной скатерти, хрусталя и свечей, чтобы не потревожить комплекс неполноценности «пролетариев». Он лебезит перед гостями, всячески пытаясь сгладить то, что разделяет их: «Я не верю в классовые различия, не настолько я старомоден. Напротив. Мне искренне жаль, что именно низшие классы все еще несут эту ерунду о классовых различиях. Разве мы не все нынче создания единого творца – что бедные, что богатые?» Но выясняется, что гости как раз хотят, чтобы их принимали по высшему разряду – и Бидерман тут же идет на попятную: появляются льняная скатерть, салфетки, столовое серебро...

Терпимость во искупление.Еще комичнее, когда Айзенринг заставляет Бидермана помогать ему измерять длину бикфордова шнура. Не скрывая, зачем ему этот шнур, зачем чердак уставлен канистрами с бензином и почему Шмиц отправлен покупать древесную стружку.

АЙЗЕНРИНГ: Самый лучший и самый надежный способ маскировки – это... чистая, голая правда. Смешно, верно? Правде никто не верит.
Бидерман и не верит. В очевидное. Спешит убедить себя, что у его гостей – самые безобидные намерения. Отчего?
ШМИЦ: Если у кого и есть совесть, то, скорее всего, нечистая.

Сегодня г-н Бидерман кажется персонифицированным воплощением всей нашей цивилизации, которая безнадежно погрязла в том, что называется политкорректностью и толерантностью, и фактически воспитала в себе эгоизм невмешательства и приспособления к злу. Как правило, толерантность есть нечто вроде добровольного покаяния за совершенные некогда грехи. Испытывая угрызения нечистой совести за причиненное когда-то зло, общество начинает – во искупление – творить добро не по адресу.

На совести Бидермана есть очень грязный поступок: он уволил некоего г-на Кнехтлинга, настоящего изобретателя средства от облысения. Кнехтлинг покончил с собой. Бидерман уговаривает себя, что поступил правильно, но в глубине души понимает, какая он свинья. (Все-таки Бидерман плоть от плоти буржуазного общества, которое Фриш имел удовольствие наблюдать в своей совестливой Швейцарии. С нашим диким капитализмом и нашими работодателями, спокойно оставляющими людей без средств к существованию, он дела не имел, а то писал бы еще злее!) Герой Фриша уверен, что попустительствуя поджигателям (которых он относит к числу униженных и оскорбленных), он искупает прежний грех.

Тогда можно было предположить, что Фриш имел в виду Швейцарию, которая, как известно, во время Второй мировой войны так держалась за свой нейтралитет, что не впускала в страну людей, бежавших от нацистов (зато позволяла нацистской верхушке держать деньги в своих банках). Сегодня Бидерман – это тот Икс, которым можно обозначить гибельную толерантность Европы к наводнившим ее арабам, которые уже начинают диктовать там свои условия. Или – что практически одно и то же – терпимость российских властей к безобразиям, которые устраивают чеченцы и другие выходцы из мусульманских регионов в российских городах. Терпимость во искупление преступлений сталинского режима.

Но ведь так недалеко и до пожара в собственном доме.