Meediakaja

Meediakaja RSS

Den za Dnjom: "О ШЕЛЛИНГЕ, О ФИХТЕ, О ЛЮБВИ"

01.04.2013
История сыграла с ними коварную шутку. И при царе, и при советской власти к ним относились уважительно, признавая их самоотверженность и благородство (даже те, кто не разделял их взгляды), но чем дальше, тем больше живые люди превращались то в монументы, то в параграфы учебников. А потом пришло безоговорочное и запальчивое отрицание… 

«Революционных демократов» (Белинского, Герцена, Огарева), демонического борца против угнетения в любом виде (но не изжившего в себе диктаторские замашки!) Бакунина, постдекабриста, «декабриста без декабря» Чаадаева и др. в последнее двадцатилетие охотно шельмуют за то, что они расшатывали устои Империи, были недостаточно патриотичны и своими поступками и сочинениями подготовили Октябрьский переворот. Особенно горазды шельмовать те, кто, не случись этого пресловутого переворота, пасли бы рогатый и нерогатый скот или горбатились на фабриках. Все эти упреки – чушь. Диссиденты способны только чуть-чуть приложиться к тем самым устоям, столбы даже не пошатнутся. Расшатывают и ведут к крушению сами власти – своей бездарной политикой, хаотическими метаниями от сверхлиберализма к свержестокости, тем, что в конце концов абсолютное большинство народа, отнюдь не носившее с базара Белинского и Герцена, начинает люто ненавидеть власть (за дело!) и берется за топоры или винтовки… 

Британец Том Стоппард сделал то, что следовало бы сделать российским драматургам, но одни из них сочиняли слащавые сценарии о Столыпине или низводили Чапаева ниже уровня анекдотов о нем, а другие погонными метрами выдавали т.н. «новую драматургию», композиционно беспомощную, нудную, построенную на скучном ситуационном и лексическом натурализме. Стоппард написал трилогию «Берег утопии», в которой действуют Чаадаев, Герцен, Огарев, Станкевич, Белинский, Тургенев, Грановский, Бакунин и др. Причем все они – живые люди, как вы, да я, как целый свет; и когда они конфликтуют между собой, то сталкиваются не позиции, а характеры. И пишет он с нескрываемой любовью к своим героям и России.

Два театра. Рокировка
Эстонский театр драмы и Линнатеатр сообща поставили две из трех частей «Берега утопии» , перемешав труппы и обменявшись для этого проекта режиссерами. 1- ю часть, «Путешествие», поставил на Адской сцене Линнатеатра Прийт Педаяс, вторую, «Кораблекрушение», на сцене Эстонского театра драмы Эльмо Нюганен. (До того Педаяс в Молодежном, как тогда назывался Линнатеатр, а Нюганен в Эстонской драме поставили всего по одному спектаклю, в сезоне 1991/92 годов.) 

Одних и тех же персонажей в двух постановках играют разные актеры, сквозных ролей нет: «Путешествие» развертывается в 1833-44, а «Кораблекрушение» - в 1846-52 годах; в промежутке с героями трилогии случилось многое, молодость ушла, они уже другие люди.

Вторая часть (третья, «Выброшенные на берег» осталась за бортом проекта) выигрышнее первой. «Путешествие», по сути, только начало пути, его герои ищут свое место в потоке времен и событий, а поток этот пока что всего лишь обтекает их; они пытаются найти смысл бытия и закономерности развития общества в философии: труды Шеллинга, затем Фихте, под конец Гегеля для них не просто наука, но откровения. Герои бросаются в философию, как в водоворот, опасный, таинственный, но способный вынести к истине. 
 
Премухино – русская Аркадия
Весь первый акт «Путешествия» сосредоточен в Премухине, имении Бакуниных, где консервативный, самодовольный, упрямый, как бык, но в чем-то симпатичный пожилой отец семейства Александр (именно таким вот, громоздким, неповоротливым и трогательно наивным сыграл его Айн Лутсепп) проживает с супругой, четырьмя дочерями и сыном Михаилом, будущим пламенным революционером.

Впрочем, в неприкаянном юном Михаиле (Тыннь Ламп), к которому постановщик и актер относятся не без иронии, трудно угадать человека, которого через 15-20 лет будут стараться упрятать в тюрьму правительства всей Европы. Страстно влюбляющийся в очередную философскую систему и столь же страстно бросающий ее ради новой, Михаил переполнен грандиозных и несбыточных планов, но главный вопрос, терзающий его: у кого бы занять денег? (Желательно – без отдачи.)

Этим он напоминает другую будущую демоническую личность, закадрового персонажа стоппардовской «Аркадии» лорда Байрона, которого главный герой той пьесы Септимус Ходж не без яда привычной светской злости назвал «Мой вечно нуждающийся друг».

Да и вообще идиллическое Премухино – русская реаинкарнация Сидли-парка, в котором происходило действие «Аркадии». Идиллический островок в совсем не идиллическом океане. Действие той части «Аркадии», которая отнесена к началу девятнадцатого века, происходило на фоне наполеоновских войн. События в Премухино, где девицы поочередно влюбляются в прекраснодушного Николая Станкевича (Ало Кырве), который никак не решается сделать шаг от возвышенной, небесной, любви к обычной, земной, где все философствуют, а гостящий в этом дворянском гнезде разночинец Виссарион Белинский (Таави Тепленков) конфузлив и неловок – все эти милые и мало к чему обязывающие эпизоды протекают в эпоху, которую Юрий Тынянов в «Смерти Вазир- Мухтара» назвал эпохой уксусного брожения.

Прежние идеалы (декабристские) разрушены, а у тех, кто разделял их, но избежал Сибири, на смену энтузиазму пришла горечь разочарования.

Безвременье
У Тынянова таким человеком на смене эпох, идеалов, мировоззрений, попавшим на свое несчастье именно в зазор между ними, бы Грибоедов. В пьесе Стоппарда и постановке Педаяса – Чаадаев (Яан Реккор). В свое первое появление, на балу, он тяжеловесно пытается подражать мотыльковому порханию пар, словно надеется освободиться от тянущего его к земле груза раздумий; но затем мы видим в Чаадаеве проникнутого горечью всепонимания человека, который догадывается, что его талант и его отчаянно искренние мысли о России не ко времени и не будут поняты. Придя к Белинскому в редакцию и вручив ему текст «Философических писем» в оригинале (Чаадаев писал по-французски) и проницательно догдадавшись, что Белинский-то иностранных языков не знает, он бросает на собеседника быстрый взгляд, в котором и недоумение (возможно ли такое?), и сожаление, и догадка, что на смену его поколению, блестящему, великолепному, приходит другое, вроде бы довольно заурядное, но способное пойти дальше… Реккор не идет до конца, не обнажает все противоречивое отношение своего героя, человека уходящей эпохи, к племени молодому, незнакомому, но разве нам известно отношение самого Чаадаева?

Грань эпох обозначена дуэлью и смертью Пушкина (Кристьян Юкскюла). Поэт появляется всего на несколько секунд, не произносит ни слова, стоит у колонны, скрестив руки, затем уходит – и из-за кулис доносится выстрел. Вставной эпизод, никуда не движущий действие? Так может подумать только тот, кто не понимает ни эпоху, ни Стоппарда. После этого выстрела все в России станет иным…
В «русской трилогии» британского драматурга очень много скрытых перекличек с русскими же пьесами. Редактор закрытого за отрицательную рецензию на ура- патриотическую драму Кукольника «Рука всевышнего Отечество спасла» Николай Полевой (Андрес Рааг) хвастается этим запрещением, как свидетельством о либерализме и прогрессивности – вспоминается Островский, «На всякого мудреца довольно простоты», и г-н Голутвин, гордый тем, что в каком-то споре о рысистых лошадях его назвали либералом. Во втором акте, в сцене на катке, спутники Герцена, появляются в шарфах цвета французского триколора – во Франции, как известно, незадолго до того произошла очередная революция. Почуяв опасность, они поспешно прячут шарфы в карманы…Автор и театр иронизируют над ними: нацепил трехцветный шарф и уже чувствуешь себя борцом с режимом!
Но Герцен-то (Пяэру Оя) – очень серьещный образ, стоящий выше этих полукомических «вольнодумцев».

В поисках центрального героя
Сложность задачи Педаяса еще и в том, что 1-я часть - почти сплошь экспозиция, подход к теме. «Центральный герой» долго не обнаруживается, потом в световом круге остается Белинский, хотя уже ближе к концу сюда вдвигается Герцен, который займет центральное место во 2-й и (не поставленной) 3-й части.
Но уже сейчас, по первой части проекта, виден удивительно точный подход к драматургии. Стоппарда надо не трактовать, а понимать. Доверять ему. У его героев интеллект и чувство не в разладе; чувство, проверенное на прочность интеллектом, зряче, а идеи высказываются и проживаются с огромной страстностью. В «Путешествии» это случилось.

В московском Российском академическом молодежном театре (РАМТ), который чуть ли не монополизировал в России право ставить Стоппарда, на освоение интеллектуальной составляющей трилогии ушло столько сил, что на чувство их уже не осталось, к тому же в переводе братьев Островских персонажи просто страницами цитируют самих себя, говорят, как пишут, ужаснулся бы Фамусов, хотя устная речь не может с 99-процентной точностью повторять главы из трудов Белинского или Герцена. Мне посчастливилось (если можно так выразиться) видеть 9-часовой и ужасно нудный спектакль РАМТа, персонажи которого то выглядят иллюстрациями к учебнику для педвузов, то не очень понимают, что говорят, а Белинский – для утепления роли – временами спотыкается и падает, как коверный клоун. Один из немногих сегодня московских критиков, пишущих искренне и честно, Глеб Ситковский высказался так: «Когда в спектакле Алексея Бородина мужчины начинают говорить об умном, попутно цитируя Фихте и Шеллинга, все окружающие обычно воспринимают их с иронией. Отдельные сцены в «Береге утопии» словно поставлены блондинкой из анекдотов, которая ни слова не понимает из сказанного, но на всякий случай восхищается речами: «Эти мущщины такие умные, это что-то». Спорщик всегда смешон, особенно если предмет спора, будь то судьбы России или философия Гегеля, слушателю неведом».

Я не уверен, что вся публика на премьере «Путешествия» в Линнатеатре имела более- менее полное представление о предмете спора, но те, кто имели, получали возможность выстраивать в своем воображении перспективы судеб героев. Кому-то, возможно, было скучновато, но это проблема их, а не театра.

Гнетущий произвол государства воплощен здесь был в образе-маске Рыжего Кота, о котором Герцен говорил: «Мы забава в лапах огромного рыжего кота, не знающего законов… Он убивает без цели и милует просто так…». Попыхивающий сигарой и движущийся с угрожающей грациозностью Кот (Вейко Тубин) мог олицетворять Николая Первого, а мог – и удушливо тупой режим любых времен и народов, но в любой форме ненавистный Стоппарду, ненавистный театру… и, надеюсь, нам с вами тоже…

Я пишу это еще до выхода второй части, в постановке Нюганена, в которой пружина, сжавшаяся к концу первой, раскроется – и мы увидим другую драмую Драму блеска и нищеты российского вольтнодумства.

Но это будет уже другая история. 

Борис Тух, Den za Dnjom, 22.03.2013